Лучше не бывает

Опубликовано 28 сентября 2014 в 17:59
0 0 0 0 0

BYrcO_ikeHk

Мы переступаем порог туберкулезного диспансера, и врачи спешат предвосхитить наши вопросы о том, есть ли шанс заразиться. Уверяют, что нет, дают маски, бахилы, шапочки и халаты. Многие из нас теперь выглядят куда лучше. Те, кого не убедили доводы врачей, стараются дышать через раз, а я наплевал на все и прислонился к зеленой стене в коридоре. Одна из ламп на потолке мерцает, по затертым следам на крашеном полу понятно, куда чаще всего ходят врачи. Это вторая съемка за день, и, надеюсь, последняя.

Света судорожно ищет точку опоры: она боится приближаться к стенке, трогать что-либо руками. Ее глаза тревожно всматриваются в непримечательные белые двери, за которыми находится смерть. Все стараются держаться спокойно и не выдавать своих сомнений. Как всегда, от этой неумелой бравады подташнивает больше, чем от запаха загнивающего времени.

Один парень долго смотрится в золотую табличку на двери главврача, поправляя шапочку на голове. Все знают про его ориентацию, и, может, поэтому относятся к нему с каким-то трудно скрываемым недоверием, замаскированным под дружелюбие. А мне кажется, прикольный чувак.

Кто-то спрашивает у одной из медсестер, пока та переодевается:

— Не страшно вам тут работать?

— Нет, я знаю, с чем имею дело, – отвечает она и задает встречный вопрос: — А вам не страшно ездить в общественном транспорте?

Чрезвычайно уместный сарказм, хотя я все чаще склоняюсь к тому, что отрезвить может только смерть.

7mmTblwRd44

Пасмурно, хотя меня это не сильно волнует. А вот Света жалуется на недостаток тепла. Мы приехали снимать операцию на легких, такого мне еще не доводилось видеть. Кто-то может сказать, что через видоискатель жизнь и смерть уже не настолько завораживают и пугают. Это не совсем так. Конечно, ты немного отстраняешься от объекта. На какое-то время может показаться: ты способен управлять реальностью. Ты это и делаешь, настолько, насколько позволяет политика и формат твоего канала.

Известный хирург из Москвы, крупный розовощекий мужчина, не церемонится и слегка пританцовывает. Он должен провести необычную операцию, которую раньше никто не делал в Саратове. Хотя лицензия на проведение подобного хирургического вмешательства была получена уже давно.

Нам нужно записать синхроны перед тем, как начнется операция. Синхроны – это говорящая голова в кадре, которая дает комментарий по сложившейся ситуации. Мы пишем интервью по очереди, перемещаясь из кабинета в кабинет в поисках нужной картинки. Леня – маленький седовласый старичок со своей огромной камерой — неуклюже топчется среди высокорослых журналистов и операторов. Он снимает всю жизнь. Я смотрю на него, а он на меня: где буду я завтра?

В кабинете главврача на книжной полке среди прочего я натыкаюсь на Януша Корчака. Это обнадеживает. Тут можно ходить без масок, но многие их не снимают вообще.

Мы закончили записывать интервью, и нас просят постоять в коридоре перед операционной, не заходить в отделение к больным с множественной лекарственной резистентностью. То есть больным, которые приобрели толерантность к колесам, но так и не вылечились. К тому же их вирус стал еще сильнее, и если он передастся кому-то еще, его будет сложнее лечить. Мне интересно, что происходит за дверью отделения, нас от возможности заражения отделяет только она. Я подхожу к ней и берусь за ручку: Света визжит, толпа негодует.

-Да ладно, я пошутил.

Света таращит на меня глаза:

— Что-то я переживаю, – говорит она, – У меня еще волосы не до конца заправлены.

— Тогда заправь, –спокойно отвечаю я.

Света из тех людей, которых беспокоит, с какой стороны должна лежать вилка.

— Не хочу.

— Тогда не парься, все нормально.

— Придешь домой, поешь сала, – добавляет оператор с РЕН-ТВ.

— И выпьешь водки, – говорит кто-то еще.

Надо заметить, что журналисты, как правило, народ пьющий. Никого не удивил, ладно.

Мы стоим в коридоре перед операционной, словно запертые в предбаннике чумного барака. Об этом не хочется думать. Мы ждем начала. Душно. Становится еще хуже.

Света просит снять ей хороший лайф, корреспонденты с других каналов тоже дают наставления своим операторам. Лайф – это жизнь, без закадрового голоса.

В операционную заходит врач в окружении свиты помощников. Представление начинается Для нас это всего лишь представление.

Начинается дождь. Я жду своей очереди без особого энтузиазма. Наконец вхожу и стараюсь аккуратно передвигаться, соблюдать дистанцию. В операционной не очень светло, к тому же еще дождь за окном льет стеной и меня слегка мутит от того, что я вижу. А вижу я человека, раскрытого как консервная банка. Это, на удивление, достаточно незатейливое зрелище. Скорее удивляет страшная и неестественная поза: тело лежит на боку со свешенными вниз руками, лицо накрыто простыней, словно больной даже не имеет права видеть тех, от кого зависит его будущая жизнь.

В капельнице медленно капает лекарство, аппарат искусственной вентиляции легких размеренно качает воздух. Глаза хирургов сосредоточены — они видят нужное, руки действуют. Это их территория, а я только прохожий.

QmjzNjvsDbo

Я вижу руки человека на операционном столе, они в перстнях. Мы видели его до операции, поговорить не разрешили. Наверняка сидевший, безрадостный бедолага. Да и чему радоваться? Если операция не закончится успешно, то кому какое дело.

Мы закончили съемку и вернулись к рабочей машине: водитель как всегда спал, откинувшись на сиденье. Мы разбудили его.

— Как прошло? – сонно поинтересовался он.

— Нормально. Я думал, что все будет гораздо хуже. Разрезали человека и вытащили из него все лишнее.

— Фуу, не повторяй это, – сказала Света.

— Тебе еще исходник смотреть, дорогая.

— Да, не знаю, как буду это делать, – задумчиво ответила она.

— То есть все цивильно, оборудование там, все, как надо? – мы выезжаем на шумную трассу.

— Именно так.

— Я никогда не видел, как делают операции в нормальных условиях. Как пилят напильником без анестезии, ножовкой наживую — это да, всякого в Чечне насмотрелся.

Трудно было распознать в гладковыбритом водителе с голубыми глазами и голосом радиоведущего старого вояку.

— Ты воевал в Чечне?

— Да.

— В первую или вторую кампанию?

— Первую, вторая по сравнению с первой была просто мышиной возней.

— И что вы там делали?

— Развозили снаряды, медикаменты, раненых, трупы, деревни бомбили. Духи нас очень не любили, и мы не хотели попадать в плен. Представь, прилетает вертушка — и нет твоей деревни.

Только теперь мне стало по-настоящему плохо: он говорил это без какой бы то ни было интонации, просто говорил.

— Мы получали приказы, иногда тупые, но мы были люди казенные, ничего не поделаешь. Командировочные – 15 рублей в день, офигеть можно, хотя у тех же ментов было 150, в 10 раз больше. Тогда армия была в жопе, зато сейчас Путин все исправил, лучше уже не будет.

Я решил, что дальше буду молчать, а он продолжил:

— Насчет туберкулеза, тут главное настрой. В средневековье вообще от чумы сколько умирало людей: кто-то сидел дома трясся и все равно умирал, а кто-то с больными возился и выживал.

Мы возвращались, и я вспоминал, как дождь становился все сильнее, рентгеновские снимки, развешенные прямо на окне операционной, не спеша падающие капли в капельнице, пульс сердца на приборе.

— Сними это, — говорит хирург, указывая на большой кусок легкого, который его ассистент держит зажимом.

И в этот момент падают бомбы.

И в этот момент выключатся дворники.

И в этот момент я становлюсь менее сентиментальным.

Когда мы вернулись в контору, то сразу же поели, ужасно хотелось есть. Еще хотелось спать. Остальное было не так важно.

0 0 0 0 0



Вконтакте
facebook