Русская пустота и ощущение позвоночника: интервью с группой «Аффинаж»

Аффинаж —
металлургический процесс получения высокочистых благородных металлов путём отделения от них загрязняющих примесей. Один из видов рафинирования металлов, который наиболее распространен не только в промышленных масштабах, но и доступен в домашних условиях (с) Википедия

Некогда молодой питерский коллектив, играющий нуар-шансон, решил взять себе такое неожиданное, на первый взгляд, имя. Нуар-шансон, в принципе, можно представить, но сложно описать, как это звучит: здесь и русская городская песня, и дарк-фолк, и что-то, кажется, от того же шансона, но столь же не французского, сколько и не русского. Хотя специфически русского у «Аффинажа» хватает. Об этом TSR поговорил с квартетом, выступавшим во вторник в рок-баре «Метро». Квартет — это Эм Калинин (вокал, гитара, укулеле), Сергей Шиляев (бас, бэк-вокал), Александр Корюковец (баян, гармонь, бэк-вокал), Саша Ом (тромбон, клавишные, второй вокал).

Аффинаж (группа) —
квартет из Санкт-Петербурга, созданный в 2012 году. Работает в синтетическом стиле «нуар-шансон». В данный момент находится в туре по России.

— Ребята, это первый ваш большой тур по России. Какой она вырастает перед глазами?

С.О.: Разная, абсолютно разная, вплоть до того, что где-то есть что посмотреть, а где-то встречаешь функциональные города просто для того, чтобы в них жили. Но публика всегда хорошо принимает.

С.Ш.: Нам встречается очень много хороших людей в каждом городе. Но это единственно общее, что есть у всех этих городов.

— Считается, что именно тур показывает, насколько команда является сплоченной. Во время этого тура приходится легко или сложно?

С.Ш.: Да спим даже на одних и тех же диванах.

С.О: Я думаю, что легко, но мы держимся.

А.К.: Мы – банда!

С.О.: Ну, понятное дело, устаешь друга от друга немного. Но это потому что всегда большое количество людей вокруг тебя.

М.К.: Вообще, туры все-таки сплачивают людей.

— То есть усталость не успевает накопиться?

М.К.: Лично у меня нет.

А.К..: А у меня вообще кураж. Организм, наверное, устает, но я этого не чувствую.

С.Ш.: Я лично в туре больше ем и сплю, чем в Петербурге, поэтому чувствую себя замечательно.

— Отлично. Ваш предпоследний альбом называется «Русские песни». Наверняка у вас были мысли, что возникнут вопросы, претензии: не слишком ли громкое название?

С.О. (посмеиваясь): Очень смешно, что русский человек должен бояться называть песни русскими, если он пишет их на русском.

— Это понятно. Скажем так, допустим, есть человек, который вообще про вас никогда не слышал. И вот он узнает про вас, смотрит и говорит…

С.Ш.: Вы имеете в виду, не слишком ли много мы на себя берем?

— Я имею в виду: не было ли у вас опасений, что в этом обвинят?

С.Ш.: Нет, не было никаких опасений. Единственно верный вариант для названия альбома. Мы как только его придумали, другие уже не стали рассматривать. А уж кто что будет говорить…

А.К.: Притом сначала альбом родился, а потом уже название появилось.

— Т.е. для вас тот материал, который вошел на альбом, в ракурсе вашего видения отражает понятие «русских песен»?

С.О.: Там нет никакой специальной подоплеки, никакой подчеркнутой русскости, политики. Это передача скорее русского состояния души.

А.К.: Русской пустоты.

М.К.:  Люди ездят по городу, видят афиши, где программа Леонтьева называется «Лучший». А здесь мы же написали «Аффинаж — …

С.Ш. (посмеиваясь): «Лучшие русские песни».

М.К.: У Зверей была программа «Когда мы вместе, никто не круче». По-моему, это гораздо претенциозней звучит.

— Последний альбом называется «Русские песни. Послесловие». Получается, завершение некоего цикла? Не было мыслей, что сейчас так альбом назовете, а потом поймете, что поторопились?

М.К.: У нас много программ, которые находятся в работе и имеют какую-то сформированность. Когда мы записываем альбом, то знаем, что будет дальше.

А.К.: Альбом «Русские песни» настолько нас увлек, что долго не отпускал. Писали «Послесловие». Притом изначально он задумывался как мини-альбом, а в итоге вырос в полноформатный.

— В последние годы очень популярны постпанк-команды, которые вольно или невольно заставляют нас обращаться к узловым событиям российской истории…

М.К.: Сруб, да?

— Про Сруб еще будет вопрос. Так вот, завтра, например, следом за вами в Саратове выступят сибиряки Ploho, у которых есть завязки на теме перестройки. Русская история XX века – слишком больная тема для нашей музыки, раз существуют артисты, чье творчество мы ассоциируем с какой-то конкретной эпохой? Тальков, например. Я имею в виду тех артистов, что работали и работают по принципу «не могу молчать». И спрашиваю это еще и потому, что тема истории есть и в вашем творчестве, пускай и в ином ракурсе.

С.Ш.: На мой взгляд, просто был некий перерыв в 90-х, когда в стране было безвременье, и многие ушли в местечковость и игры со стилями. Я не очень смотрю телевизор, но думаю, что новые имперские амбиции в политике, переосмысления исторических событий так или иначе на новые поколения музыкантов влияют. Это встраивается в картину мира, и петь об истории России становится также естественно, как петь о любви. Хотя мы не поем про историю России. Видимо, это был вопрос более широкого формата. Про Горбачева у нас нет песен. И про новостройки  тоже.

— А в широком смысле слова компонент истории есть в ваших песнях? Почему я спрашиваю, собственно… Меня ваше творчество привлекло тем, что у вас, как мне кажется, создается картина некоего принципиального безвременья и принципиального отсутствия конкретного пространства. Возможно, я ошибаюсь. У вас какая-то нарочитая фрагментарность истории, словно бы выхваченный из памяти и рассказанный на ходу фантазм. Та же песня «Расти»  в которой переплетаются и сновидчество, и мифологичность. Поэтому я и спрашиваю об истории в широком смысле, не только как о конкретной науке, работающей с фактами.

(Молчание).

С.О.: Я заслушался вопросом.

(Все смеются).

С.Ш.: Андрей? Андрей, давайте я Вам руку пожму. Вы познакомились с творчеством и пришли, зная, о чем хотите говорить.

— Надеюсь, это не сарказм?

С.Ш.: Нет, абсолютно.

М.К.: Связь с историей, безусловно, глубоко присутствует. Это преемственность в культурном плане: и музыкальная, и поэтическая. Просто это не педалируется.

А.К.: Вообще, весь русский цикл создавался на ощупь, на интуитивном уровне складывался.

М.К.: Не то что бы мы пытаемся себе сейчас красивую легенду придумать, но когда мы начали записывать этот альбом, у него не было названия, было только несколько песен, которые соприкасались по настроению друг с другом. Постепенно они начали вырастать в единый большой цикл.

С.О.: Это, знаете, как у Сплина: «На зеленой траве не спрятать красные маки». Смотришь весь материал и понимаешь, что эти песни контрастные: это – красная, эта – желтая, эта – зеленая. Программы сами собой собираются, а уже связи между ними – это вопрос компоновки.

С.Ш.: Возвращаясь к вопросу о названии: когда уже стала понятна концепция альбома, мы с Мишей стали перебирать слова с русским оттенком для названия. Все эти слова звучали как-то пошло и по-филфаковски. По-срубовски. Вроде звучит классно, а потом ставишь вместе и получается «Аффинаж – Полынья». И, всё, Сруб, короче.

М.К.: «Аффинаж – Хтонь», «Аффинаж – Сермяж».

С.Ш.: Поэтому в данном контексте эти абстрактные околорусские слова… Да они и не русские, а скорее стилизованные, а-ля рус.

М.К.: Клюква.

С.Ш.: Клюква, да. Они были бы претенциозными и пошлыми. А «Русские песни» — это констатация.

С.О.: Получилось так, что ребята пытались взять слово из тематики, а названием стала суть.

М.К.: Не хотелось все-таки, как Сережа сказал, филфаковского выкоблучивания.

С.О.: Притом название такое снизошедшее и естественное… Проще не придумаешь, яснее не скажешь.

С.Ш.: А в текстах хоть и есть какие-то старинные слова, все равно чувствуется, что это написал человек в майке и пиджаке, а не какой-то ряженый в домотканой рубахе, купленной в магазине. При всех отсылках к другим эпохам и мирам, это песни современного человека.

А.К.: Это, наверное, как с тэгом «шансон» в широком понимании.

— Бранимир, с которым вы записали песню «Птица-Счастье», из Волгограда, Ploho из Новосибирска, вы из Питера, хотя, по факту, с Вологодчины и других краев. Поскольку все музыкальные критики и слушатели обожают навешивать ярлыки, то не могу не спросить про то, приятно ли вам ощущать себя представителями Петербурга с его мифологией, которая может висеть грузом над артистами?

С.Ш.: Я не ощущаю себя представителем ни какой-то питерской школы, ни мифологии.

С.О.: Надо сказать, что в Питере нас приветствуют и встречают сдержанно.

Если смотреть с этой точки зрения, то некой питерскости в нас нет. Она может быть для регионов, мол, группа из Питера. Но когда мы выходим на сцену, все об этом забывают. Мы вообще тот коллектив, который не хочет привязки ни по стилю, ни по чему-нибудь другому.

А.К. (улыбается): У нас, скорее, Россия средней полосы. Хотя питерская мифология, так или иначе, присутствует.

С.Ш.: А что волгоградского в Бранимире? Мы были вчера в Волгограде, я понял, что мощь волгоградская в его творчестве есть. Но когда я его слушал до этого, не быв там, то ни разу думал, что вот да, Бранимир-то с Волгограда. Вот Ploho, да… Культура БАМа, масштабной советской Сибири…

— Вы как-то говорили, что не хотели бы, чтобы вас воспринимали как некий постмодернистский проект. Но при этом, повторюсь, вы играете «русские песни», заигрываете с городской песней, шансоном, а то и дарк-фолком, который является абсолютно постмодернистским явлением и придумкой европейских интеллектуалов-провокаторов. Не получается, что это маска?

С.Ш.: Здесь нужно понимать, о чем мы говорим, когда имеем в виду постмодернизм. Лично для меня это, прежде всего, не культурный микс, который сейчас имеется в виду, с его, соответственно, цитатами, коннотациями. Для меня постмодернизм – это негативное отсутствие принципов, как у Кроули: «Делай, что хочешь», расшатанность, отсутствие вектора, а мы – коллектив довольно собранный и, не смотря на постмодернистскую, возможно, форму, по сути, создаем музыку с идеалами.

С.О.: Ну, ты мочишь сегодня.

— Вы не видели клипы Наади «Омут»  и Даши Шульц «Плакать» ?

С.О.: Я видел.

— Их же делали одни и те же люди…

С.Ш.: «Снегири» (прим. авт. – крупнейший в России инди-лейбл).

— Это очень красивые клипы, но они у меня лично вызывают немного неприятное ощущение, что существует тенденция создания видео в духе «хипстеры выбрались на природу и хотят познать язычество, русскость…

С.Ш.: Даже у Даши?

— В меньшей степени. Но ведь не она снимала, а ей снимали… Так вот, в этих видео помимо всего этого еще и стилистика прерафаэлитов всплывает. В общем, те вещи, которые связаны достаточно косвенно. У вас нет ощущения, что сейчас на условной инди-сцене в России все кидается не на некую интеллектуальную составляющую у артиста, а на то, чтобы создать вокруг него атмосферу?

С.О.: Ну, это часть шоу. У музыканта должно быть какого-то рода шоу. В США, откуда все это пришло, на этом все построено. Я не скажу, что это плохо. «Омут» хорошо, качественно для России снят, красивый клип, но чувствуется в этом какая-то неискренность. Я даже не против, если бы там не было смысла или это было бы не совсем искренне. Но зритель не должен это почувствовать. Если я правильно понял вопрос…

М.К.: Я знаю эти имена, у Наади даже слушал альбом – мне его очень рекомендовал послушать друг. Я послушал: все сделано качественно, нареканий с технической стороны вообще нет, но… У меня есть условное деление: музыка для головы и музыка для сердца. То, что делает Даша Шульц или Наадя для меня вообще проходит мимо, не вызывая никакого, впрочем, раздражения.

С.Ш.: У меня, кстати, Даша Шульц с язычеством не ассоциируется. Милая девочка с песнями про любовь.

М.К.: Я в последнее время стал приходить к мысли, что большие вещи все равно из чего-то формируются, поэтому те детали, которые есть сейчас, пускай они не всегда глубокие, просто модные, все равно как-то будут создавать информационный фон, добавлять свои оттенки другим музыкантам. Вполне возможно, что родится что-то интересное в синтезе.

С.Ш.: Кстати, мы хоть и назвали группу Сруб позерской, но я думаю, что уж лучше слушать Сруб, потому что через них можно выйти на что-то более интересное, чем, не хочу никого обидеть, Ника Черникова и тонуть в мемчиках.

М.К.: Почему такая музыка мимо меня проходит? Я в ней не ощущаю стержня, позвоночника, непонятно что мне хочет сказать человек. Ты пытаешься понять, а все впустую.

С.Ш.: Вот с этим и связан постмодернизм. В нем нет хребта, это игра. А то, чем мы занимаемся – это не игра, мы не играем в смыслы. У нас будет и другая программа, ничего не имеющая с «Русскими песнями», но стержень все равно останется. Это не маска.

Текст: Андрей Сергеев
Фото: Олег Елкис




в центре внимания Вернуться на главную

видео дня Экскурсия на завод ГРАС-Саратов
Денис Жабкин
фото дня
ИА "Взгляд-Инфо"