Трудности воспитания

Опубликовано 07 июля 2014 в 13:47
0 0 0 0 0

69863

Пожалуй, единственным академическим заточением, способным собрать аншлаг в июльский зной, являются ежегодные Пирровы чтения. Хотя мероприятия, которые проводит Вадим Михайлин, другого порядка вещей наблюдать и не привыкли. Ежегодные Пирровы чтения, ознаменовываясь той или иной темой, собирают избранную коллекцию выступлений исследователей со всей России. В этом году темой стала «Маргиналы и маргиналии. Интерпретация культурных кодов». Одно из собственных выступлений Вадим Михайлин посвятил кинопоказу, на этот раз – «Педагогической поэме». По традиции, TSR не остался в стороне, и сделал все возможное, чтобы пересказать содержимое лекции. К сожалению, без одной большой и очень важной детали — ораторских способностей профессора.

Фильм выходит на экраны в 1955 году. В независимости от того, что Сталин умер в 1953, все же двадцатый съезд еще не прошел, Хрущев еще не выступил, и инерция стилистики, продолжает существовать особенно на таких пафосных фильмах. Интересно то, что такого рода фильмы начинают сниматься в зазорах между эпохами. Вы смотрите этот фильм, и он знаменует собой конец большого сталинского стиля. Это некий поиск другого чего-то, что должно прийти на смену. Однако продолжает говорить на языке, котором говорили двадцать с лишним лет.

31ab5b47252e7ef09c97b5b2f784ea00

Весьма показательным образом лики вождя, являвшие собой неотъемлемую составляющую всех визуальных рядов, начали постепенно сдавать позиции. Даже на первомайских политических плакатах, которые за несколько лет назад до этого были бы смысловым центром изображения, эти лики бесследно исчезают, уступая место нейтральным, «нашим» красным полотнищам. Впрочем, искать для этого подходящий язык приходилось не только потому что умер Сталин, СССР середины 1950-х годов весьма отличался от того СССР, для которого в начале 1930-х придумывался необольшевистский язык, устоявшийся в середине и конце 1930-х как язык сталинского имперского барокко.

Насколько творчески можно понимать тот же марксизм?

Теперь нужен был новый легитимирующий дискурс с акцентами на исключительность и на цивилизаторскую миссию с правом некоего коллективного «мы» учить и вести за собой тех, кто еще не причастился к светло-марксисткой идеологии. Подкрепляться все это должно было миссией власти учить и вести за собой нас самих, причем уже не в силу божественного статуса вождя, но в силу монопольного и квалифицированного доступа партии к высшему знанию. Зачастую, знанию интуитивному, ситуативно обусловленному, подсказанному невидимой рукой истории. Что снимает вопрос о возможных в прошлом и в будущем ошибках и о том, насколько творчески можно понимать тот же марксизм.

Весь этот комплекс можно в тех или иных сочетаниях обнаружить отнюдь не только в «Педагогической поэме», но пожалуй, только в этом шедевре ранней послесталинской пропаганды все они слиты в цельный и убедительный видеоряд. Стартовой площадкой для раскрытия идейно-воспитательной функции фильма служит сцена в приемнике-распределителе.

628994278a0089fbc0f58f30e66

Под ироничным взглядом уверенного в себе Макаренко сочетаются черты народного учителя (очки, велосипед, правильная речь) и красного командира (военная выправка, гимнастерка под ремень, кожаная фуражка, планшет) Педагог-профессионал, естественно, садится в лужу и все книжное знание деконструируется на глазах у зрителя как знание ложное и «не наше». Ему только нужно дать возможность высказаться: он сам сядет в лужу. А уверенный человек, в котором сразу и без труда узнается Макаренко, оказывается на коне, еще ничего не сделав и почти ничего не сказав.

Черты народного учителя — очки, велосипед, правильная речь.

Следующая сцена – беседа двух партийных людей о ликвидации беспризорности на фоне карты советско-польской войны 1920 года. Статус старшего товарища, дающего ответственное поручение, никак особо не определен, в титрах эта роль отсутствует. Однако с функциональной точки зрения и так все понятно: Макаренко получает задание собирать колонию для перековки бывших беспризорников непосредственно от партии как высшего коллективного разума, которая безоговорочно ему доверяет. Партия говорит весьма любопытные вещи, ей откровенно ненавистны профессиональные педагоги, которые «закопались в бумажках и книгами загородились». На роль перековщиков ей отчаянно недостает толковых воспитателей «с инициативой сознательностью большевистской». То есть наделенной той в высшей степени  неопределенной характеристикой, которая не предполагает ничего, кроме готовности радостно следовать за очередным поворотом генеральной линии партии, и к которой, с точки зрения самой партии, должна сводиться квалификация специалиста в любой сфере человеческой деятельности, начиная от педагогики, кончая строительством плотин.

«Очки бы он надел»

Особый интерес представляет сопоставление этой сцены в фильме и литературном первоисточнике. Во-первых, в исходнике нет никакой эпической фигуры партийного человека с уверенными манерами хозяина и с верой в способности ничуть не уверенного в себе Макаренко. А есть суетливый, поминутно запинающийся человечек. Во-вторых, это – мелкий советский функционер со всеми антиинтеллигентскими претензиями, вплоть до классического «очки бы он надел», обращается к самому Макаренко. В итоге литературный источник дает нам протагониста как одинокого, умного и интеллигентного борца с бестолковой системой, по отношению к которой он выступает в роли этакого привлеченного со стороны специалиста, а фильм — его же, как истинного сына партии, наделенного общим с ней эзотерическим знанием о единственно правильном подходе к преодолению возникающих трудностей.

3791561e9b756faa58afc221c6874ee3

На несколько иной лад снимается и ключевой для всей сцены эпизод, в котором Макаренко обозначает собственную неполную готовность к решению непривычных задач. «Ну а если я и самом деле напутаю?» В книге за сим следует весьма эмоциональный и сбивчивый, через постоянное «это самое» монолог, выдающий неполную адекватность, прежде всего, тех инстанций, которые должны решать задачи на системном уровне. В фильме все не так. Иронично оглядывающий из-под очков Макаренко претворяет сентенцию про «напутание» чеканной фразой: «Нового человека по-новому делать надо», которая отсутствует в первоисточнике.

«Нового человека по-новому делать надо»

В книге в ответ старший товарищ ворчливо вскидывается, подавая сходное резюме, но с совершенно иначе расставленными акцентами: «Напутаю, напутаю. Ну и напутаешь, подправим. Всем нам на опыте учиться нужно. Главное – воспитать советского человека. Вот ты его и воспитывай». Доверие партии к нему беспредельно. Смотреть место, где будет колония, ему незачем, поскольку партия авторитетно заявляет: «Так я уже смотрел, что же ты, лучше меня увидишь?» В первоисточнике эта фраза тоже имеется, но она помещена все в тот же иронический контекст беседы с не вполне компетентным бюрократом. В фильме она весомо подытоживает общий смысл сцены: партии виднее, по определению. Не удивительно, что завершающий сцену аккорд и в книге, и фильме ставит одно крайне значимое слово. Книга: «Действуй, дело святое», фильм: «действуй, дело святое, партийное».

птапвртопа

Таким образом, создатели фильма решают непростую задачу: адаптируют фанатичного коллективиста и анти-индивидуалиста Макаренко ко вкусам уже подсевшей на индивидуальную оттепельную искренность аудитории. При том, что сама эта искренность была не более, чем упаковкой для нового мобилизационного проекта.

Лекция Вадима Михайлина в очередной раз доказывает: не смотря на свою академическую атмосферу нравственности, советские фильмы – лучший учебник той державы, которую не застали мы, зато так хорошо помнят наши бабушки и дедушки. Потому что в этой стране зритель десятилетиями читает визуальный ряд, предложенный телевизором, между строк. И если вы еще не обзавелись этой способностью, начните с кинопоказов Вадима Михайлина. Они научат.

0 0 0 0 0



Вконтакте
facebook