Город

Вспомнить всё

Опубликовано 01 июня 2014 в 20:20
0 0 0 0 0

Редакция The Saratov Room вспоминает о своём детстве.

редактор

Аня Фёдорова. редактор

Когда мне исполнилось три, я пообещала бабушке, что никогда не стану взрослой. Дальше шести я расти не собиралась. Зачем? У меня есть все для счастливой жизни. Кукла, которую мне купили вместо Барби, мы придумали ей имя Барбузюка и игрушечная стиральная машина «Золушка». Шарманка, в которую я набросала мозаику, чтобы она издавала по-настоящему интересные звуки, а не скучные «Пусть бегут неуклюжи пешеходы по лужам». Хотя, после моих модификаций она не издавала ничего. Младший брат, на которого можно было свалить всё на свете. Папа, который играл со мной в милиционера. Каждый день, когда отец приходил с работы он доставал порошок из своего черного кейса и сыпал его на кубики.

Ты играла в кубики? – спрашивал меня отец.

Нет, — я всегда пыталась его обмануть, а он всегда узнавал правду.

Потом перед сном он читал мне сказки. И каждый раз я говорила, что не хочу спать, а хочу мороженного. Папа отвечал, что если сказать тысячу раз «мороженное», то оно появится на языке, но оно никогда не появлялось.

Мне одиннадцать, у меня тридцать друзей по переписке из разных стан. Американцам я вру, что я — нумизмат и коллекционирую монеты. Больше даймов мне интересны карточки с покемонами, которые присылает мне подружка из Японии и наклейки с зайчиками из Соединенного Королевства. Каждый день во дворе я обещаю показать всем карточку с Пикачу, она самая красивая. Но никогда не показываю, поэтому никто не верит, что они у меня вообще есть.

Мне десять, с девчонками со двора мы лазаем по деревьям. У каждого из которых есть свое имя. Мое любимое дерево – Утконос. Мы рвем с него ветки, чтобы хлестать детей с другой половины двора. Они для нас «Лохматики»  — самые злейшие враги. Мы не пускаем их на свои качели и выгоняем с металлических лестниц. Свои победы я прихожу обсуждать с Ритой на Утконоса. Сидя на самой низкой ветке мне кажется, что мое обещание никогда не взрослеть будет исполнено.

Шаин Абдуллаев, журналист

Шаин Абдуллаев, журналист

Детство было временем чудесных и, вместе с тем, страшных иллюзий, от которых приходится избавляться до сих пор. Взрослых нельзя в этом винить, ведь они сами пребывали в мещанском неведении, погруженные в хаос безобразных дней и глупых обязательств. До сих пор, каждую зиму, я пишу письма в далекую Лапландию и с радостью ожидаю, что мимо моего дома пронесется фургон кока-кола, звеня веселыми бубенцами. Пейджер не подключил меня к самым самым, тамаогочи издох, ему не было и пары дней. Детство обещало рай на земле, но вместо этого превратилось в вечную экзистенциальную драму.

Что еще можно сказать об этом времени? Неолиберальная экономика разрушала нашу страну, солидарность вымывалась из сознания, спрайт не мог утолить жажду и свободы не становилось больше. Наш двор представлял собой несколько домов, выстроенных друг напротив друга в виде прямоугольника, новых людей не было, все уехали или уезжали. Тем не менее, было ощущение жизни, каким бы чудовищным образом не хотели обмануть людей и опустить  их жизнь до маргинального существования. От случая к случаю, ночью можно было услышать крики за окном: «Ну, чо, давай». Для меня так и осталось загадкой, что они хотели получить.

Это был двор, который мы делили со стариками. Пока они не умирали, они побеждали, потому, что забирали наши футбольные мячи и пистолеты. В детстве было все и все носило травматический отпечаток. Мертвые люди на табуретках, девочки, рисовые свадьбы с мелочью, съедобные и бесплатные фрукты в гаражах, сумасшедшие на крышах, ужасная музыка, которая тогда казалось самой лучшей. Вневременной мир познания, игры и счастливого обмана, закончился для всех нас одинаково. Виртуальное пространство дарит всем возможность продлить детство до самой смерти, чем мы все и занимаемся.

Юля Красильникова, журналист

Юля Красильникова, журналист

Детство, спустя годы, по-прежнему представляется смутно и неясно. Странная пора, полужизнь в ожидании настоящей жизни – той, где ты, хотелось верить, станешь полноправным властелином своего «я» и специалистом по динозаврам. Это, конечно, не самое счастливое время, но пустоте и скуке в нем не было места. Я всегда была чем-то занята: чтением мрачных сказок, наивной ботаникой, поиском изумруднокрылых жуков или бесконечными партиями в игру «Семья», где частенько приходилось попадать на «Развод» или «Кредит», — впрочем, тогда это было ужасно весело.

Урбанистические недоразумения казались заманчивыми: пустынные стройки, нестройные ряды мусорных баков и игры в маргиналов. Друг родителей, начинающий депутат, проводил агитационную компанию: соединил нас с миром, нелегально установив телефон, и выпустил в газете постапокалиптический материал о заводских трущобах, где мы тогда жили. Там была и моя фотография и подпись:

«Как будут жить наши дети – зависит от нас».

Дитя трущоб, то есть я, тогда мечтало о собственной комнате и неограниченной поставке шоколадных батончиков. Вскоре оказалось, что этот набор не универсален и не гарантирует беззаботного существования.

Лучший момент детства – это многочисленные игры, изобретенные из ничего. Погони, переодевания, открытки, посылаемые брату в соседнюю комнату, и «следильческий центр» — величайшая DIY-игра, вдохновленная детективными сериалами и «Секретными материалами». Мы устраивались у подоконника, ставили рядом громоздкую печатную машинку, пару старых книг для солидности и с блокнотом наготове всматривались в пейзаж за окном – в поисках новой жертвы или нового потенциального преступника. Каждый прохожий попадал под подозрение, что бы он ни делал и куда бы ни шел, — столь суров и принципиален был кодекс «следильческого центра». В блокноте появлялись криминальные сводки: «Две женщины шли куда-то вместе. Куда и зачем они идут? Здесь наверняка замешан третий – подозрительный старикан с соседней улицы». Быть наблюдателем, кстати, по-прежнему приятно: спрятавшись за окном додумывать истории незнакомцев, демонизировать и романтизировать, воображать то, чему не бывать никогда.

Настя Иванова, журналист

Настя Иванова, журналист

В свои беззаботные и такие взрослые пять лет мне жилось хорошо. В один из прекрасных июльских жарких дней, когда солнце встает раньше любого ворчащего дворника, родители решили увезти меня в маленькое саратовское Сан-Тропе. На пляж. Волга была такой огромной, что казалось, будто вся вода планеты сосредоточилась в одном единственном месте. Ветер ласково целовал мои румяные щеки, прогоняя с неба кипельно-белые пуховые облака. Ничего в эти безмятежные полуденные часы не могло помешать хорошему отдыху.

Бросив свой ярко-синий рюкзак, я сразу побежала к берегу. Что может быть более захватывающим, в мои то годы, как если не прыгнуть с разбега в спасительную прохладу. Рыбы боязливо поплыли прочь, зная, что скоро на них начнется охота. Это был целый ритуал.  Нужно незаметно подкрасться, а потом резко схватить малька. Конечно, успех операции зависел только от огромного опыта и ловкости. Не так то просто в большущем надувном круге подползти к противнику.

Вдруг кто-то громко закричал. Мальчишки с соседнего полотенца зазывали всех играть.  Детская толпа обрушилась на тихий райский уголок.  Раскаленный до предела песок обжигал пятки, волосы путались от ветра. Мой лазурный купальник с огромным дельфином на груди был виден даже с прилегающих к пляжу дач.

И вот она.  Огромная, размером с город, гора. На ее вершине можно было стать всемогущим. И все страхи разом улетучились. Ведь тут ты повелитель. Тут ты Царь горы.

Марьям Арасланова, журналист

Марьям Арасланова, журналист

Почему все девчонки фанатеют от барби, я вообще не понимала. У меня, конечно, была своя, со своими буржуазно-розовыми аппартаментами. Но, как и полагается между девочками, дружба у нас не очень-то складывалась. Тощая девица со сморщенным, густо накрашенным лицом, фельдиперсовые волосы и выдающаяся грудь – такое может понравится только маленьким девочкам и олигархам. Но самое абсурдное было существование беременных барби. Беременные знают только о пульсирующем настроении и токсикозе, как вообще с ними играть?

Мне было восемь, когда я однажды пришла домой и увидела компьютер. Что-то похожее на телевизор, а под столом — огромная гудящая коробка, начиненная проводами. Я вообще не представляла, с какой стороны к нему подойти, куда нажимать, чтобы использовать в жизни (мало, что изменилось сейчас). А потом для меня открылся удивительный мир пасьянсов. Круче, чем «рубашки» в «Косынке» был только салют в конце выигранной партии «Паука».

Помощники в Ворде были вообще огромной радостью. Собачка, кошка, колобок, скрепка, четырехстворчатое окно Windows – помощи от них было мало, но главное они могли закружиться в вихре, принимать любую геометрическую форму, облизнуть и поцарапать экран с обратной стороны. Это было смешно.

В моем классе у всех девчонок были наклейки. Но у одной из них наклейки были просто закачаешься. Бритни Спирз, кадрами из «Дикого Ангела», Фабрикой Звезд, принцессами Диснея и Спайс Гёрлс. У неё их было столько, что можно было бы раздать всей школе, и ещё осталось бы на другие школы в нашем районе. Ей завидовали все. Меня это дико напрягало. И тогда я сказала ей, что на следующий день приду к наклейками гораздо круче и больше, чем у неё. Она ответила: «Валяй». Я пришла домой, рассказала все маме и она сказала: «Никогда ни с кем не соревнуйся в том, что стоит денег. В жизни это совсем неважно. Если ты хочешь быть круче кого-то, делай это для себя.» А потом мы пошли в магазин и купили целую гору разных наклеек. Прошло 14 лет, а с той своей одноклассницей я дружу до сих пор. И больше мы ни в чем никогда не соревновались.

 

0 0 0 0 0



Вконтакте
facebook